— Вы ставите много спектаклей о любви, о женщине-хранительнице и мужчине-воине. У вас в жизни были какие-нибудь подобные примеры?

— Когда после консерватории я в армии служил еще год, уже на «дембеле» мы с моим командиром в час ночи пошли куда-то в гости. Мы были уже «веселые», в форме. Он куда-то пошел, а меня попросил подождать его в машине десять минут, сказал, что сейчас выйдет. И нету его. Ну, я не нашел ничего лучше, как идти его искать по квартирам, – в час ночи. Ну и... «послали» меня три раза, четыре побить хотели, но я упорно звонил, искал Серегу. И открывает девушка, вся в слезах, и говорит: «Пиво хочешь?». Час ночи, Питер. Я говорю: «Конечно». У нее была однокомнатная квартира, вся в картинах на полу (любимый человек у нее был художником). И вот, она над этими картинами плачет, а на кухне мышьяк лежит. Решила, значит, это... По молодости люди как сумасшедшие. Мы с ней проговорили всю ночь о жизни, обо всем... Главное, что я сделал, – я утопил мышьяк. Я ей доказал, что «давай поживем еще». Это любовь, конечно: я за такую любовь, когда ничего не надо. Да сейчас учат как? Брачный контракт.

— А бескорыстная любовь сейчас есть вообще?

— Если спрашиваешь, значит, есть.

— Почему главной темой рок-оперы «Явь» стал Байкал? Видимо, любовь какая-то у вас к Байкалу?

— Абсолютно да. Я долго уходил от «Мастера и Маргариты». Честно. И два года назад мне один умный путешественник говорит: «Ты революцию сделал». – «Ну, уж не знаю». А тогда я искал, и для себя маленькое открытие сделал. Живая легенда – очень красивые Байкал и Ангара. Любовь – гнев Байкала, почему? Он камень бросил. И я показал это как формулу любви, что реки даже любят. И на основе этой природы я пытался разобраться, откуда зло, от какой природы. Откуда зло приходит, кто его придумал? Ведь даже Гитлера его овчарка обожала. Этого убийцу. Не так все просто. Я застолбил для себя природу. Пора нам, людям, оторваться от всей этой суеты. Хочу, чтобы мы – русские – были первыми. Хочу, чтобы мы тоже кое-чему поучили: у нас очень мощный потенциал. А на Западе много проблем...

Они настолько все просчитали уже, что им сейчас сложно выбирать... то ли на Мексику напасть, то ли в Антарктиду уехать, к пингвинам. Им тоже скучно. Природа человека такая, что когда у него есть все необходимое, а цели и смыслы у него «по-мелкому», ему скучно становится. Хотя на Западе тоже прекрасные традиции, и они любят предков... Мы как-то выступали у них в театре, а рядом там могила Вальтер Скотта. Мы мимо ходили, и я каждый день кланялся, а мои многие не понимали... В этом отношении европейцы более традиционны. Они прошлое свое как вчерашний день помнят: «Адмиралы флота английские. 1623 год». В этом и есть шотландская порода. Мы иногда становимся Иванами, не помнящими родства, – это плохо. Бывает такое у нас.

— А откуда это возникает?

— А потому что рабами долго были.

— Рабами кого или чего?

— Ну, как чего? Ты историю немного полистай. Дворян-то была кучка, а люди-то были крепостными в основном. И мы сразу, как-то быстро перешагнули от феодализма к коммунизму, да? Капитализма-то у нас как такового не было.

— Но ведь и при коммунизме люди не были свободными...

— Ну, тоже да. Тоже подневольными были.

— Даже при капитализме люди – рабы определенных идей, определенных идеологий. Но есть же что-то, что человеку не позволяет быть рабом?

— А мы это и доказывали – войну возьми. Вот мы и не были рабами. Сам менталитет наш долго был подневолен. Начальник скажет – тогда мы поймем, барин нас рассудит. И так мы продолжаем жить. Вот сейчас зайдет какой-нибудь большой человек и скажет: «Все же, Господи, как хорошо!». И мы закиваем... Правда?

— Вы говорили о родственниках и предках. Почему их нужно помнить, зачем?

— А это к культуре как раз, к традициям относится. Это обязательно. Традиция поддерживать генеалогическое «древо жизни» идет от высоких русских сословий. Через это можно узнать много про себя: и про здоровье, и про характер. Это генетика, «генофонд» называется еще. Это важно, по-моему, – знать своих предков. Мы-то не так долго здесь задерживаемся, к вашему сведению.

— И что же за это короткое время мы можем сделать?

— Щи варить... (смеется) Я не сгущаю краски, вообще-то. Постарайся узнать сам. Что я могу тебе посоветовать?

— А для себя вы как решили прожить жизнь?

— Песни петь, как я уже сказал.

— Часто люди поют песни, и за это очень много получают. Мы были у вас в театре: там не такой большой зал и достаточно уютно. Но в то же время вас интересуют финансы, или нет? Вы разделяете искусство и бизнес?

— Это очень серьезный вопрос, потому что человеческая душа не очень успевает за таким прогрессом. Поясню свою мысль. Есть великие русские оперы. Вы их знаете? Нет. И есть «Пиковая дама», которая держит «на ушах» весь мир, и есть «Борис Годунов», есть «Евгений Онегин» – это та великая музыка, которая есть там, у итальянцев. А сейчас это, по большому счету, исполнять некому, к сожалению. И это не очень нужно, это скучно. Гораздо интересней «унца-унца» – отдохнуть. Понимаете? И это опасно, потому что без великого прошлого у нас будущего не будет. Вот как это осмыслить и как до этого дотянуться?.. Ну, кто самый был классный человечек на земле? Наверное, все-таки, Леонардо, да? Он и подводную лодку изобрел, и стихи писал. А почему бы людям не развиваться всесторонне, быть богатыми в этом смысле?

Мне звонил Мончинский Леонид Васильевич – знаете такого? – «Черная свеча», Высоцкого друг. Мы дружим с ним очень. Вот он меня назвал «олигархом духа». Но я тоже сделал шаг к развитию этой темы. В ТЮЗе было десять лет «Коньку-Горбунку»: сидят бедные актеры, которые десять лет «Конька» показывают детям. И я им сказал тогда: «Вы, ребята, – олигархи». И я думаю, что счастливые. Когда есть интерес к жизни, когда ты просыпаешься, и у тебя интересная репетиция, то это счастье! Когда есть смысл именно такой, хорошей жизни. Этот смысл может быть любой, но главное – чтоб был.

— Не все «могут», как вы говорите; для этого нужны какие-то качества?

— Да, ты правильно говоришь. И школа ушла, и мастера великие ушли. Потому что все равно человеческая сущность в том, «как бы потеплей, как бы поуютней, как бы повыгодней». И вот это все «как бы» навалилось. Хотя сюда приехал Билл Гейтс, у него безумные глаза, и он говорит: «Россия, Россия, Россия!», – а глазки бегают. По-моему, он цепляться за Россию хочет потому, что себя он исчерпал. Он сделал подвиг, он совершил его, а там им плохо пользуются, там они не готовы к этому. А мы – «азиаты и скифы мы, с раскосыми и жадными глазами». Кто придумал? Блок. Я, конечно, краски-то сгущаю.

Мы делали вот этот Байкал во дворце спорта, и я видел, как эти малявочки десятилетние – гимнасточки – фанатично тряпки трясли в течение целого месяца... Вот тебе и великие. Они же уже личности, они отдаются этой тряпке. Понимаешь? Не все потеряно. Нет. Я больше боюсь, что мастера-то уходят. Вот, не нужен Гоголь сегодня молодым – скучно. Чехов – скучно. Вот так. А я вот именно такими шокирующими методами, когда он на туалетной бумаге пишет страусиным пером, пытаюсь как-то встряхнуть. Потому что лучше Гоголя по-русски никто никогда не говорил. Вот он самый лучший владелец русского языка – Гоголь Николай Васильевич. А он сегодня не нужен, получается, – он скучен. Если это не прививать близким, себе, то возможны более сложные времена: как целый мир проходит мимо. Великая страна и талантливая. Но вот... Я смотрю даже на футбол: первый раз видел, как Россия здорово играла с Македонией, а все потому, что пришел классный тренер – «инострашка». Пришли «ино-страшки» и полюбили вот эту местность болотистую – мою Родину, и такую красоту построили.

Многие говорят, что Петр Первый Россию испортил. Ну, тут спорно, когда есть такая великая Венеция Северная. Кому он Санкт-Петербургом напортил? Кремлю? Так что в русский футбол пришел классный, разбирающийся в душах человек. И как красиво мы эту Македонию «сделали». Без вариантов, без зажимов – красиво. Я видел, я отвечаю. А раньше плохо играли, потому что туповатые в этом виде спорта. Почему уж – не знаю. Но тут можно со мной не соглашаться, – главное, чтоб «Байкал-Энергия» выигрывала. Да?

— Михаил Задорнов подметил, что американцы говорят «ноубоди» – «нет тела», а русские говорят «нет души». Получается, что, в отличие от западного видения, восточный, русский подход в том, что человека определяют по душе?

— Абсолютно верно. Я расскажу случай один. У нас «Юнона и Авось» только начиналась, где-то уже год шла. Американские летчики пришли на спектакль: их человек десять было, лет по тридцать им, языком русским в совершенстве владели. Мы часа три-четыре с ними говорили. Я им сказал, что Голливуд у них – очень убогий край. Они обижались сначала, потом согласились, потому что я им привел несколько удачных голливудских постановок, каких очень мало. «Алкаш», например, красивый фильм в стиле Марка Твена. «Бегство из Лас-Вегаса» – жутковато, но... Они-то мрачнее нас в этом искусстве. Так вот я им говорю: «Давай бартер. Я вам «Юнону» подарю в Америке, а вы мне авианосец на Ангару пригоните». Они говорят: «А зачем?». Я говорю: «Да кабак из вашего авианосца сделаем!». Они тогда долго смеялись по поводу этой шутки: Мы с ними подружились. Так вот, эти американ-ские летчики сказали мне: «Мы – голова мира, а вы – сердце».

Через месяц они Сербию полетели бомбить... Вот так при капитализме жестоко.

— Получается, что голова не слушается сердца?

— В тот момент, конечно, они другое место слушали.

— Как вы считаете, творчество, которое вы делаете, уникально?

— Мой отец живой был, когда я сделал «Юнону и Авось». Он говорил, что это музыка будущего. Я согласен с этим. Наше творчество в том, чтобы современными средствами возродить классику в настоящем и будущем. Это, наверное, самая высокая цель. Я совершенно свои возможности не завышаю. Дорогу хочу показать. И с удовольствием буду видеть, что по этой дороге кто-то будет идти. Были синтезаторы, но они в попсу уехали. Тот же Жан-Мишель Жак: ведь как начинал красиво, а в итоге скатился до «опца-опца». А деньги жизнь съедают: там дом надо построить, там другой – все, такой человек «спекся». Современные технические средства и голос человеческий как-то надо поднять до «чио-чио-сан» какой-нибудь там. Это не просто, но это красивая идея, если взять это за цель.

— Кто может быть преемником такой цели?

— Дело не в преемниках. Дело в том, чтобы быть доказательным в своем деле. Талантов-то у нас очень много, но они склонны становиться «Белым острогом», например.

— Какое-нибудь заключительное слово для молодежи, ведь все мы стремимся к успеху. Резюмируйте, скажите в целом.

— Я очень коротко. Пред-ставьте, что я та же бабка, с Нахаловки. И я вас спрашиваю: «Вы останетесь?».

— Да! (аудитория)

— Все в порядке тогда. Вы останетесь? Останетесь? Да вам решать, Господи, что навязывать-то! Не люблю я быть умным на словах. Мне кажется, что вам ничего не надо. Вы сами все знаете и понимаете; как вы решите, так тому и быть. Здесь нет никаких рецептов.

— Но в то же время есть ваш жизненный опыт, который очень не-обходим молодежи для понимания.

— Ну, по возможности: не врать себе в каких-то поступках человеческих, – так, наверное. По возможности. Хотя очень много компромиссов, очень много зависимости, глупости, жадности. Не хочу я вас ничему учить. Вот тоже такая тенденция: «что скажут – мы сделаем». Не-правда.

— Надо понять?