Говорят, что все люди делятся на обыкновенных и неординарных. По-моему, это несколько неверное разделение, поскольку каждый по своей природе – уникальная личность. Просто кто-то развивает свой внутренний потенциал, а кто-то сдерживает его, зажимает в рамки, стискивает его разными стереотипами и предрассудками. Личностью можно назвать человека, который пытается самореализоваться, несмотря на противоречивые мнения окружающих, на собственные страхи и комплексы. Такого человека можно назвать Великим. И не важно, кто он – простой механик на заводе, видный политик или любимый публикой музыкант. Он ЗНАЕТ, что делает и куда идет. Его не обмануть. Он не променяет возможность совершенствовать качества своего характера на крупные счета в банке или дешевую славу поп-звезды. Собственно говоря, именно с такими людьми мы и пытаемся организовывать встречи в рамках проекта «Психология успеха людей, которые его достигли», чтобы лучше узнать их ценности и жизненные принципы, чему-то у них научиться. 27 ноября 2006 года в Байкальском госуниверситете экономики и права такая встреча была организована с Владимиром Соколовым, художественным руководителем иркутского «Театра пилигримов».

— Здравствуйте, Владимир Игоревич! Не могли бы Вы рассказать о том, как возник «Театр Пилигримов»?

— Театр наш существует уже 25 лет. Тогда я пришел в ТЮЗ, случайно, и встретил замечательного режиссера Вячеслава Кокорина. Мы сидели с ним в столовой на Пятой Армии, где сейчас китайский ресторан, ели какие-то жуткие макароны и разговаривали:

— Давай, старик, современный театр сделаем.

Ну, а я, такой весь из себя важный, первые года три был в Иркутске, говорю:

— Слава, я классик по образованию.

— Да не бойся ты, – говорит.

И мы сделали такой спектакль – «Малыш». Эта фантастическая зарисовочка по мотивам Стругатских о том, как наши космонавты попали на другую планету и встретили там ребенка, воспитанного другой цивилизацией. Слава Михайлов – одаренный человек – играл малыша. И вот, мы по ночам без разрешения увозили аппаратуру в институт, где кроме нас репетировали еще другие рокеры. Мы нанимали машину и так десять ночей репетировали этого «Малыша», а потом собрали спектакль. Вот именно он сто раз прошел в те времена, и народу в сто раз было, наверное, больше, чем на «Юноне и Авось», потому что тогда я взял такую великую рок-музыку, как «Deep Purple», «Led Zeppelin», а Слава Михайлов один в один пел с Гилланом. Вот так легко и непринужденно все и началось, хотя я боялся страшно: «Как так? Висит афиша, а я еще ничего не сделал...». Но я благодарен Сибири, что здесь есть такая возможность – мечтать и воплощать свои мечты. И потом было много спектаклей...

Вообще, Иркутск очень богат на таланты. Когда езжу в какую-нибудь Шотландию, там квадратные глаза делают, потому что думают, что, правда, у нас тут, в Сибири, «медведи и тюрьмы». Но они немножко ошибаются.

— Вы приехали из Питера – сюда, в Сибирь. Это немного странно, ведь сейчас все, наоборот, в центр едут. Все студенты, все, кто хочет учиться, едут в Москву, в Питер. Почему вы приехали именно сюда, поменяли эту «богемную жизнь» на «медведей и тюрьмы»?

— Ну, особо богемной жизни у меня не было: она кончилась, когда меня в четыре года за рояль посадили. Вот вам и жизнь. Богемная, ага... В девять утра за рояль садись – до часу, в половину второго беги в школу для особо «одуренных» детей при консерватории, где до восьми занятия, а потом – опять за рояль. Ну, а когда белые ночи... конечно, мы шлялись все белые ночи. И ничего – хватало сил.

В консерватории тоже достаточно тяжелый график был. Моего отца на месяц сюда (в Иркутск) партия командировала, чтобы создать симфонический оркестр. А тут такие пельмени вкусные, да и много красивого всего, – вот он и остался... на сорок лет. И я попробовал после консерватории, не хотел ни в какие конкурсы лезть. Я как пианист, вообще-то, закончил. Рок советский я никогда не принимал и не принимаю. Ну, может быть, начнется скоро что-то настоящее, но пока все так... Я ничего не имею против Димы Билана, но мне это неинтересно. «Тату» ничего еще, но тоже много продажного.

— Так все же, почему Вы приехали именно сюда?

— К отцу приехал, к матери. Год здесь прожил, преподавал в училище искусств, в филармонии работал. В те времена один режиссер меня привез в Нахаловку – есть такое место недалеко отсюда. Там все играют на рояле: у них пять пианино дома, еще и рояль полуразбитый, – и все играют. И одна бабка у меня спрашивает: «Ты же здесь теперь останешься?». Ну, как я мог не остаться? Бабушка попросила, вот и остался.

— Ваша бабушка?

— Нет, не моя. Старушка из этой Нахаловки.

— Вы говорили, что к отцу приехали. А что для вас значит отец? Ведь могли там остаться... Вы ведь директором Дворца культуры в Петергофе были, да?

— Да, но мне там неинтересно было. Это такая чиновничья работа, карьерная: я даже высшую школу профсоюза для этого закончил зачем-то. Нет. Единственное, что я мог, это в выходные по этому дворцу гулять. А в остальном – я танцы каждый вечер сделал им, и все... У меня танцы были каждый день до трех ночи. И главное – это всем нравилось, потому что «молодежь танцует – и это хорошо». Однако однажды я сел в поезд и поехал. И, к вашему сведению, не жалею.

— Вами двигало желание самореализоваться или же просто скучно было?

— Правильно, скучно.

— Хотелось чего-то нового?

— Понимаешь, да. Хотелось быть самим собой, быть полезным. Меня много государство учило, много вкладывало в меня. Потрясающие педагоги были, великие педагоги, школу дали. Ну и что? Мужское дело – профессии служить. В театре служат. Это важно, потому что жизнь, по-моему, скучна становится, если одни бабки зарабатывать, или спиваться, или скалываться, – это очень глупо.

— Мы сейчас показывали фильм, где два года назад вы давали интервью. Кто сформировал вас такой личностью? Вы сами?

— Разве можно что-то сформировать в себе? Сегодня это называется «путь к успеху». Да нет никакого успеха, есть мечта что-то дальше делать, есть страх перед будущим, но не настолько, чтобы остановить себя. Вот и все формирование. Есть та бабка, которая сказала: «Ты останешься?». Есть рассказик – не помню, у кого, – как у нас в тайге лесник кого-то пригрел, накормил, а тот его грохнул и говорит: «Извини, батя, жить охота». Хуже, чем звери, зачем жить? Капитализм – я это понял впервые в Америке – это более легкая формация, чем то, что мы раньше строили. При капитализме надо немного быть сволочью, и я это увидел в 90-м году в Южной Америке. Легко жить при капитализме. Но не хочется быть сволочью. И вот тут наступают небольшие сложности. Жесткая формация, где надо перешагнуть через какие-то принципы, – и будет хорошо. Это не для России!

— Вы имеете в виду то, что русские – люди принципиальные? В чем же их принципы?

— Мы – да. Мы ленивые, мы талантливые, нам «все пофиг».

— Но в то же время есть что-то еще...

— А что-то еще – есть... есть Чайковский, – много чего есть. Туполев есть, которого сейчас так гадят. Много чего есть.

— Современной молодежи не очень интересна культура. Что делать?

— Да не верю я, что не интересно. Так долго мост строят, будут по нему ездить и ходить – значит, это полезно. Значит, надо делать такие вещи, так петь, так учить, чтобы это было «в кайф». У нас на последнем спектакле такие были детки: не «взяли» мы их, – я виноват. Что-то у нас было не то, в моей опере. После я одного как схватил... «Ты чего так шумел-то?». Он сжался, думал, я его бить буду. Я говорю: «Хоть что-то понравилось?». Он говорит: «Да, понравилось». Но все равно вижу, что его всего корежит. Значит, надо встречаться, надо петь, учить, лечить, но жить. Все просто – нет проблем. Проблемы были у Лермонтова, который был талантлив до сумасшествия, и потому лез нарожон, но не надо повторять его судьбу. Хотя много красивого он после себя оставить успел, не так ли?

— Сложно ли вам творить в современном обществе?

— Да ничего мне не сложно. У меня в театре всегда талантливые люди поют. Всегда. Они это делают достаточно убедительно. И что тут сложного? Нет, не сложно.

— Москва, вы говорили, не принимает многих спектаклей, говорит: «Ерунда!»...

— Нет, это тоже не так. Москву мы всегда «на уши ставили». Другое дело, что я и вправду не хочу заниматься промоушеном. У меня нет на это времени. Но сейчас вот есть у меня очень хорошие помощники ...

— Для чего вы это все делаете? Есть ли какая-то цель?

— Да нет никакой цели. Вот коммунизм был целью. Но что-то «облажались» с этим, да?

— А вы верите?

— В коммунизм? Нет, у меня это прошло.

— А во что вы верите?

— Во все то, во что нормальный человек верит.

— Позволяет ли вам легко переносить какие-то жизненные трудности ваша преданность профессии, стремление к искусству ?

— Мне-то легко, а вот тем, кто рядом – не всегда... Вот я сейчас подумал насчет «легко», конечно – нет. Везет мне на встречи с великими людьми. Была у нас Оксана Костина. Великая гимнастка, лучше нее в гимнастике нет никого. Я всю музыку последние ее годы писал ей. Мне это доставляло радость, а она принимала. Мы ее так приветствовали: «Физкультурница пришла!». Помню такое: все чиновники собрались «провожать на олимпийские игры», и такая фразочка: «Тут деньгами пахнет!». Счастье, в общем. Ну и что? А Украина его перекупила, место в Барселоне. И ей дали в Швейцарию путевку. Приехала она в Иркутск, идет – такое существо, любимое мне, – а глаза такие, знаете, без жизни совсем. Как раз был конец января. Я говорю: «Оксанка, ты чего так, совсем убитая?». А через месяц должен был быть чемпионат мира. Я говорю: «Я для тебя столько музыки писал, а ты чего такая – потерянная вся?». Она: «Да пошли они все». Но она поехала и везде взяла «10.0»! Всех «сделала», то есть стала великой! Через месяц после этого случая она погибла.

Когда таких людей встречаешь, то не очень легко жить как-то и вставать, потому что ты, собственно говоря, суетился, когда рядом такая звездочка мелькнула. Но это, видишь, тоже жизнь. Можно заплакать и сдохнуть от горя, а можно дальше пойти – «Явь» какую-нибудь придумать. Мы продолжаем сотрудничать с художественной гимнастикой. Вот сейчас для Кабаевой сделал одну вещичку, но там лучше есть малышки – Капранова очень хорошая. Может, в Пекин придется ехать. Живьем она хочет, чтобы мы играли. Но это так, часть пути к успеху, да?

— На чем у вас строятся такие близкие отношения? Какой нужен фундамент?

— Понимаешь, у русских и так хватает душевности: даже без знания стихов Цветаевой... просто от природы хватает... Но, чтобы больше было общения, мне кажется, надо все-таки быть культурным человеком на этой земле.

— До того, как вы приехали сюда, я попытался рассказать, что такое «культура». Но зачастую даже самому сложно понять, что же такое, в действительности, «культурный человек». Объясните, пожалуйста.

— Я никогда не думал, как это надо формулировать. Когда мне было три года, дед мне «Конька-горбунька» читал. Вот и пошла-поехала культура. Потом уже библиотека, – там тысячи книг. И это тоже культура. В Эрмитаж меня водил: я помню, у него всегда слезы на глазах были, когда он смотрел на «Мадонну» Рафаэля... Ведь он же не врал! Или вот, привел меня в Мариинский театр в четыре года на «Щелкунчика», я понял, что это мое место в жизни, – повезло, конечно.

— Вы сказали «дед не врал»: получается, культура передается через правдивость?

— Правда – это очень большое оружие.

— Ваши спектакли правдивы или же это сказка, в которую дети верят?

— Не знаю, тут сложно сказать. Это вопрос для критика. В Эдинбург я такой спектакль возил, достаточно идиотский, – «Аве» назвал его. Там у меня было намешано и о природе, и какие-то наши народные песни, и «Аве Мария». Ко мне один дедушка подъезжает на колясочке и говорит: «Слушай, а почему ты так это объединил?». Я говорю: «А так в жизни бывает». Он говорит: «О, гениально!». А я спрашиваю: «Вы кто?». Он говорит: «Главный редактор «Чеч Оф Ингланд»». Я говорю: «Ничего себе, попал».

Правда – это то, что идет от сердца, от любви, в конце концов. Вот почему я так настаиваю, что у России есть такая привилегия – жить сердцем. Вам Ножиков, случайно, не рассказывал, как он открывал наш театр? Я к Юрию Абрамовичу пришел в 91-ом, а он говорит: «А что тебе мешает пойти и открыть свой счет? Сейчас так все легко». Я отвечаю: «Нет. Я государственник, я хочу в государстве жить, а не...». «А-а, понял»... И тут же вызвал своих помощников и открыл мне театр. Легко, по «блату»...